- Всякое бывает, Бобби, мальчик, всякое, - послышался мягкий женский голос. Министр вздрогнул, оглянулся, в кабинете, конечно, никого не прибавилось: он, Хилл, Фелинчи, машина и человек на экране.

"Машина, - догадался министр, - она говорит, вкрадчивая, прямо в душу лезет".

Дрожь пробежала по лицу Бобби, оно напряглось, потом легкие складки преобразили его, рот приоткрылся, и он прошептал:

- Мама, я не хотел, честное слово, не хотел...

- Конечно, конечно, - женский голос был тих и ласков, в нем была легкая грусть и сожаление.

- Ты понимаешь, сколько же можно терпеть, я все биржи обежал, стоял с утра до ночи, работы нигде нет, я никому не нужен, мы никому не нужны, сколько можно! - Бобби чуть не плакал, губы его дрожали, глаза были закрыты, веки набухли от слез.

- Я понимаю, я все понимаю...

- Я знаю, мама, ты всегда все понимала, но молчала, терпела, я-то еще ничего, но вот Салли, ей-то каково, девушка красивая, слабая - и в этом зверинце, в этих джунглях, среди этих двуногих бандитов с толстыми кошельками. - Бобби умолк, лоб его прорезали морщины.

"Что-то вспоминает", - решил министр; лоб его вспотел, спина дрожала от волнения.

- Да, но что же? Разве все предусмотришь? - Женский голос прервал паузу. Голос лился, обволакивая раскаянием и доверчивостью, каким-то очищением.

- Да, да, мама, всего не предусмотришь. Случай подвел меня, я кроток. Но когда этот грязный жирный тип пытался ее купить за ужин в ресторане, а получив отказ, полез насиловать тут же, рядом с кухней, в парке, я не выдержал.

- Да, да, от судьбы не уйдешь, - шептал женский голос.

- Судьба судьбой, мама, но если бы я не был случайно там - меня наняли на вечер мыть посуду, то Салли мог изнасиловать этот пьяный боров. - Бобби опять умолк, очевидно погружаясь все глубже в воспоминания, лоб морщился, гримаса боли легла на лицо.