Как художник, Вейн видел трудности, подстерегающие его со всех сторон. Воспроизводил ли он черты натурщицы с фотографической точностью или позволял своей кисти выразить абстрактное ощущение, присущее ее лицу и телу, результаты получались неудовлетворительными. Это было странно, потому что именно портреты удавались Вейну лучше всего. Однако как он ни старался, у него получался или набросок или незаконченный портрет вульгарной неряхи. Это было несправедливо, не соответствовало реальности. Тем не менее это факт.

Как мужчина, Вейн испытывал еще большие трудности. Надя не отвечала на его знаки внимания. Она мечтала о сапфировой звезде, подумывала о своем собственном доме со светлой мебелью, которая так подходила к цвету ее волос. И еще она хотела, чтобы Эктор прекратил лапать ее во время сеансов. Надя была невысокого мнения о художниках, все они мерзкие отродья. И зачем он надевает на себя этот дрянной халат?

После такой ругани, исходившей из губ, предназначенных для необыкновенных поцелуев, Вейн в отчаянии искал облегчения в алкоголе.

Его любовь не была слепа, она была просто близорука; ему нужно было напиться, чтобы забыть о несовершенствах Нади.

Недели сливались в месяцы; они пролетали в угарном чаду беспробудного пьянства.

И вот однажды вечером Вейн сидел в своей студии и с трудом приходил в себя. Вечер был еще светел, но голова его плыла кругом. Он прижал тонкие пальцы к вискам, с трудом открыл веки.

Его взору предстало нечто черное, ползущее, оно извивалось жирными черными кольцами и обладало таинственной формой и значением.

Вейн всмотрелся получше и понял, что это был всего-навсего его большой настольный календарь с жирной черной датой.

Невольно он шевельнул губами и произнес вслух свои тайные мысли.

– Прошло два с половиной месяца, – шептал он. – Это значит… да… мне осталось всего две недели. Две недели, а потом…

А что потом?

Вейн резко выпрямился. Да, что потом?