И вот, мотор был запущен, сердце исправно перегоняло кровь по закоулкам тела, но не восстанавливалось дыхание и самое главное - на энцефалограмме вычерчивалась прямая чистая линия, означающая смерть коры мозга - того, что и делает человека человеком.
Панков слышал, как стучит респиратор, мерно и бесконечно, словно вколачивая невидимые гвозди и, даже не заходя в палату, ясно представлял себе, как лежит на койке его больная, доверившаяся ему в последней попытке к жизни, ныне обреченная, лишенная даже права называться человеком - ведь автомат вгонял кислород просто в тело, в муляж, ибо умерло единственное неповторимое человеческое "я", умерло и никогда не возродится.
"Человек умирает по частям, - думал Панков. - В нем умирает ребенок, первое удивление, первая любовь, и каждый день, каждый час что-то умирает в нем, обрывается, разлагается, клетка за клеткой, отмирают мысли, желания, чувства, Рождается новое, но старое уже не возвращается никогда. Никогда."
Из палаты вышел реаниматолог Ганин. Он на ходу раскурил сигарету, увидев Панкова, с уважением поздоровался и присел рядом. Ганин пришел сюда год назад. От других он отличался тем, что ходить медленно просто не умел, а почти бегал, на первых порах пугая коллег, знающих, что если реаниматор бежит, то кто-то, где-то умирает, и дорога каждая секунда.
- Привет, - сказал Панков. - Как моя больная?
- Едва ли доживет до утра. Да и надо ли тянуть?
- Отключи респиратор, - презрительно усмехнулся Панков.