— Держи! — сказал он с гордостью. — Образца 1895 года, калибр 7,62, дальность стрельбы до 100 метров. Теперь, конечно, поменьше будет. Для себя берег. Патронов, правда, всего шесть. Один я успел уже шмальнуть. А новых еще не достал. Но на первое время тебе хватит. А там подбросим.

«Ну, что же, — подумал я. — На войне — как на войне». И аккуратно засунул револьвер во внутренний карман куртки.

— Да, — сказала Инка. — Сименон ты наш. А также Юлиан Семенов. Тебя как, по всем правилам редакторского искусства громить или просто свое мнение высказать?

— Не надо мнение. И по правилам не надо, — уныло сказал я. Было очевидно, что рассказ мой на Инку впечатления не произвел.

— Нет уж, позволь. Мнение мое такое: ерунду ты собачью написал. И писатель из тебя, как из хвоста той же собаки сито. Хотела бы я видеть издателя, который решился бы подобное напечатать. А кроме того… Знаешь, если бы с тобой хоть десятая часть того, что ты описал в действительности произошла. Ведь выглядит твоя работа очень жалко. Бумаги, бумаги, ответы авторам, графики, планы. Есть такое выражение: канцелярская крыса… — Она поднялась с постели, стала одеваться. Взглянула на часы. — Мать моя, мне уже давно пора быть дома! Заслушалась тут тебя! Все, пока! — Одевалась она со скоростью солдата второго года службы, уже укладывающегося в нормативы. Пару раз провела по волосам расческой перед зеркалом и выскочила из квартиры, даже не поцеловав меня на прощание.

Одеваясь, я тоскливо думал о том, что мне действительно не стоит надеяться хотя бы еще на одно свидание с ней. Злость и досада были во мне. Злость на Инку за «канцелярскую крысу» и за то, что не оценила мой рассказ. И досада на себя за неумение доказать Инке, что в действительности я не такой бездарный зануда, каким кажусь ей. Как мне хотелось сейчас, чтобы то, что я ей рассказал, было на самом деле! Как мне хотелось!