— С чем это ты забавляешься? — прошипела у меня над ухом Таси.

Я виновато оглянулся, но она смотрела не на меня, а на Сократа, так и оставшегося стоять рядом.

— Мэм? — с самым невинным видом отозвался тот и сунул что-то мне в руку. Я привычно, не раздумывая, спрятал это «что-то» в карман.

— Покажи, что у тебя в руках, — потребовала Таси и продолжила: — Ты почему бездельничаешь? Марш работать.

Она выпроводила Сократа и сама отправилась присмотреть за ним. Я дождался, пока оба скроются из виду, и тогда выудил из кармана игрушку.

Это было маленькое зеркальце в дешевой причудливой рамке: в таких зеркальцах цыганки-гадалки высматривают будущее, предсказывая любовь, здоровье и чертову дюжину детишек легковерным девицам. Я тоже заглянул в него.

Я увидел себя.

Я видел себя стоящим на площади перед огромным ступенчатым зиккуратом в центре Никнотецпокоатля. Наша команда, само собой, прозвала эту огромную столицу, с населением, вдвое превосходящим население Лондона, — «Гоголь-моголь». Добрый старый Фуззлтон устроился на складной табуретке, делал зарисовки и болтал, а я держал над ним украшенный бахромой зонт от солнца. Он, тощий и жеманный, выглядел поистине смехотворно, но какой это был тонкий ум!

Мы много разговаривали. Новое назначение поставило меня в странное положение — я был одновременно и учеником его, и наставником, денщиком, конфидентом и — в будущем — преемником.

— «Империя» стоит небезопасно, — говорил он, понизив голос, чтобы не подслушали охраняющие нас воины-атцеки. — С вершины зиккурата огненные стрелы могут долететь до шаров. Этот народ совсем не глуп. Они вынюхивают наши слабые места не хуже, чем мы — их. Стоит страху перед нами взять верх над преклонением перед нашим кораблем, и все мы — покойники. А капитан Винтерджадж не желает и слушать, когда я предлагаю сменить якорную стоянку.

— Но лейтенант Блакен обещал… — начал я.

— Да-да, обещал. Блакен честолюбив и вынашивает собственные планы. Мы…