– Всё пропало, нах!.. Смерть неверным, бля!!! – это он Индию вспомнил, где у него за чаем во фрахте кусючие блохи случились; прибежал тогда банщик с ножом, армянин носатый, кричит:

– Люди, вы же голые, как я пойму, который из вас плохие слова говорит, ходи сюда, вредный! – и ножом так шшшир-шшшшир. Типа голых он не любит.

А голые испугались, полотенцами закрылись и убегать стали, кто куда: кто в шкафчик, кто под лавку, а кто патрулей в окно звать стал, хрен дозвался – патрули тож не дураки, знают, где гулять!

А на втором этаже женская баня находилась и некоторые туда с испугу променад сделали, типа поглядеть, потому как голая женщина куда как приятнее армянина с ножом.

И – на тебе! Один из голых взял и влюбился в голую, тут же руку и сердце ей предложил, а она согласилась, дура.

Короче, поженились они, армянина свидетелем взяли, матроса тоже водкой напоили, а попугаю конфету дали.

И что ж вы думаете?

Таки померли они, потому что состарились.

А попугаю что, он триста лет живёт!

Зараза.

Святой

А жил-был один святой по призванию.

Он так всем и представлялся: «Я – святой!»

Жил он, стало быть, существовал, а тут нате вам: нужно в костре гореть, свою святость доказывать. Хоть тресни, а нужно!

Ну он, понятно, обиделся, не захотел:

– Ай, – говорит, – чего я в том костре не видел! (а надо было, святых-то в том районе совсем не осталось, всех уже проверили).

Ну, сунули его в огонь, а он как закричит! Э, совсем не по-святски себя повёл, обидно, да…. Тут благодать сверху дождём приехала, объяла его, костёр потушила и поняли все: в натуре, святой он!

А бабке, что в потухший костёр спички совала, по шее крепко дали, мол, не лезь не в своё дело!