Он насупился и покраснел. И Линн тотчас опустила глава.

— Извините меня! — сказала она тихо.

Васенков только вздохнул.

— Я не буду больше так делать, — продолжала Линн,— не сердитесь.

— Ничего,— сказал Васенков.— Я уже не сержусь. Он поднял глаза к потолку и прислушался к музыке. Непонятные мелодии набегали, сменяли одна другую. Казалось, музыка пытается подстроиться к его настроению... он вздрогнул от неожиданности, услыхав звуки Четвертой симфонии Чайковского, до того она показалась неуместной в этом неземном пластмассовом мире. И тут же симфонию сменили певучие неторопливые созвучия. Васенков прислушался с любопытством... чуть бы потише! — и музыка послушно притихла.

Положив руки на стол, Линн перебирала сине-фиолетовые лепестки цветка. Золотистая пыльца пачкала ее пальцы. Она уже не смотрела на Васенкова.

Он решил, что ему незачем повторять свои вопросы вслух.

Линн начала говорить сама.

Она негромко и слегка нараспев произносила слова, изредка останавливаясь, очевидно, подбирая нужное ей выражение на чужом, малознакомом ей языке, и Васенков не мог не признать, что она справлялась со своей задачей хорошо.

— Я согласна,— сказала она,— мы привезли вас сюда без вашего согласия, мы поступили не очень...— она запнулась.

Васенков великодушно пришел ей на помощь:

— Не очень хорошо,— подсказал он.

— Не очень хорошо, да, — послушно повторила Линн. — Это плохой начал... плохое начало, — поправилась она сама, — для контакта двух цивилизаций.