- Не хочу, понимаешь, не хочу я так жить! А ничего, ничего, кроме серости и смерти мне не светит! Госссподи!
Ночью она прижалась ко мне, обхватила руками и зашептала: "Я тебя, тебя одного люблю. Ты хороший. Я с тобой одним себя живой чувствую. Но мы же не всегда вместе. А все остальное, оно серое. Серое и безнадежное. И запрограммировано все. Я доучусь. Потом менеджером каким-нибудь или переводчиком буду. Потом пенсия, внук, старость и помру. Помру я. И за тебя я боюсь. Не хочу без тебя, а ты старше..."
И снова всхлипы. Тихие и такие тоскливые, что это было невыносимо. Так, шмыгая носом и поскуливая, она и заснула.
По ночам в ней что-то часто стало надламываться. Она плакала во сне. Я мог только обнимать ее и гладить, пока она не успокаивалась, забиваясь головой мне под мышку.
Через неделю я встретил старуху и понял, что привычная наша жизнь скоро закончится.
Она шла по тихой, залитой солнцем пыльной улочке, какие бывают только в московском Замоскворечье, в нелепо сером пальто, вязаной шапке, расползающейся по голове, словно кисель и бормотала себе под нос. Огромная сумка болталась у нее на плече, набитая непонятной рухлядью. Я шел метрах в двадцати позади, ленивый, расслабленный, и вдруг ее шепот раздался у меня в голове. Ох, как давно не слышал я этих слов. Настолько давно, что почти поверил в то, что уже и не услышу никогда. Выходит, ошибся. А старуха обернулась, глянула на меня своими бельмами, рассмеялась мелким, дробным смехом и сгинула в какой-то подворотне.
Спустя три дня Кристина пришла домой, поцеловала меня в щеку и скормила музыкальному центру очередной диск. Комнату заполнил жесткий, неожиданно ломающийся, словно сухая ветка, ритм. Незаметно к нему присоединился женский голос. Томный, ленивый, он выпевал непонятные никому, кроме меня, да еще нескольких десятков людей в мире, слова. Кристина, танцуя, упорхнула на кухню, я слышал, как там она, звеня тарелками, подпевает мелодии. Тяжело вздохнув, я пошел на балкон курить.