Потом этот человек ушел, так и не сказав ни слова. Когда его шаги затихли, я попыталась встать. С третьего раза мне это удалось, но я зашаталась и упала бы, если б не успела ухватиться за дерево. Ноги ослабли, руки мелко дрожали, почти что не слушались. "Ну, успокойся, успокойся," — шептала я, прижимаясь к стволу. На поляне передо мной спали, завернувшись в плащи, трое. Один из них помог мне. Кто? И зачем? Некогда было думать об этом. Надо было уходить. И я пошла.

Должно быть, в темноте и спешке я свернула на неверную дорогу. Трава на обочине становилась все гуще, тропинка — все уже, из земли выпирали узловатые корни, кроны деревьев нависали над моей головой. Возвращаться, однако, было нельзя. Давно рассвело, давно уже обнаружен мой побег, и чем бы ни руководствовался мой неведомый спаситель, помочь мне сейчас он был не в силах. И я шла вперед даже тогда, когда тропинка ныряла под вывороченные корни лестовника и исчезала; я перебиралась через корни, обдирая одежду, спотыкалась, хваталась за сухие ветки, они ломались с треском… Паутина залепляла глаза, и я не сразу заметила, что выбралась на поляну. Поляна была небольшая, покрытая низкой жесткой травой, журчал невидимый, но близкий ручей, а посреди поляны стояла плетеная полуразвалившаяся хижина.

Неужели здесь живет кто-то? Ни знака людей, ни запаха дыма, ни звука. Решившись, я подошла к хижине. Покосившаяся полурастворенная дверь висела на одной петле.

Внутри было пусто и чересчур темно. Я распахнула дверь до отказа, утренний свет высветлил утварь в углу, земляной пол, заросшие мхом стены. В другом углу, в полутьме, виднелась как будто куча тряпья. Я подошла ближе, наклонилась — и отшатнулась: из-под тряпья блестел неподвижный и яркий глаз.