Дон Стивенс мерял шагами приемный покой. Десять шагов вперед, поворот, десять шагов назад... Каждый шаг отдавался болью в ноге, забинтованная правая кисть тоже все еще ныла, но он не обращал на это внимания. Если бы она не заставила его пристегнуться, все было бы гораздо хуже. Если бы она... и если бы он... "Если она умрет, я этого себе не прощу", -- в который уже раз подумал он.

За его спиной открылась дверь, и Дон, развернувшись, бросился к врачу.

-- Мистер Стивенс?

-- Да! Доктор... ну?

-- Ваша жена жива, -- врач вынул платок и промокнул лоб. -- Не стану вас обманывать, травмы очень тяжелые, но, скорее всего, она будет жить.

-- А ребенок?

-- Увы. Спасти ребенка было невозможно. И, более того... боюсь, миссис Стивенс уже никогда не сможет иметь детей.

-- Это была девочка? -- деревянным голосом спросил Дон.

-- Мистер Стивенс, для вашего же блага вам лучше не думать об этом ребенке как о конкретном человеке.

-- Она называла ее Кэти, -- сообщил Дон.

-- Вам следует благодарить бога, что ваша жена осталась жива. Это чудо, при такой-то аварии... У нее перелом пяти ребер, руки в четырех местах, ноги в трех, ушибы внутренних органов, наконец, тяжелая черепно-мозговая травма... Но главное, что она жива.

-- Я могу с ней увидеться?

-- Пока нет. Она в коме.

Неделя шла за неделей. Сильный молодой организм Дороти постепенно залечивал нанесенные раны, но ее сознание оставалось погруженным во мрак. На тридцать шестой день медсестра заметила, что глаза пациентки следят за солнечным зайчиком на потолке; однако других признаков улучшения не было.

Дон часто навещал жену, подолгу сидел у кровати, рассказывал ей различные новости, пытаясь уловить намек на понимание на ее лице; держал ее за руку, и порою тонкие прохладные пальцы вздрагивали, но было ли это пожатие осмысленным? Доктор Доббинс говорил, что энцефалограмма не исключает положительной динамики, но надо запастись терпением.