– Гедонизм.

– Да. Живи для себя, говорят они. Ну и живут, как мотыльки-однодневки. Лучшее, что может сделать такой вот изнеженный бюргер, так это обеспечить своих детей, чтобы они имели шанс что-то изменить. Но он их еще и воспитывает в духе своих мещанских ценностей.

– Но ведь не каждый готов положить жизнь за идею, как мы с тобой, – возражаю я.

– А тогда пусть не мешает тем, кто готов, – сухо отвечает Шелест. – Не клеймит общественным мнением как преступников и не науськивает спецслужбы на наш след. Мы ведь с ним боремся – с этим маленьким человеком, который не хочет видеть ничего дальше своей уютной норки. Человечество рвется в космос, а ему бы только заполучить унитаз с подогревом, и ничто другое его не волнует!

– Да уж, – усмехаюсь я. – Тебе бы на площадях выступать. Ты прирожденный оратор, к тому же человек идеологически подкованный, не то что я.

– Твоя главная проблема, Лекс, это твое раздвоение. Тебе давно пора в пользу целостности личности расстаться с одной из своих ипостасей. Как бы это не сказалось на твоей эффективности.

– Посмотрим, – я ухожу от ответа. – Ты меня не первый год знаешь, надеюсь, просечешь вовремя, когда я начну сваливаться с катушек?

– Просеку. Кстати, шеф дал тебе эту штуку, о которой мы говорили?

– Да.

Мы молчим какое-то время.

– Сейчас главное – это новый заказ Синдиката, – говорит Шелест. – Если мы это сделаем, то будут деньги, чтобы в “ММ-79” закончили работу.

– Знаешь, мне немного не по себе, – жалуюсь я. – Когда мы все это начинали, как-то не верилось, что у нас получится, что спустя всего несколько лет мы будем стоять на пороге революции…

– Боишься? – усмехается Тихон. В темноте сверкают его зубы.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Мне страшно, что назад пути не будет, если вдруг что-то пойдет не так.

– Назад пути никогда нет. Мы сражаемся за то, чтобы у человечества было будущее, или ты забыл?