— Шила, это я. Впусти меня, нам нужно поговорить.

— Рон? — она смотрела на меня так, словно я был коммивояжером, оторвавшим ее от любимого сериала. — Не о чем нам разговаривать. Если ты намерен оспаривать решение суда, обращайся к моему адвокату.

— Я не собираюсь ничего оспаривать… — начал я, но она меня не слушала:

— Это, в конце концов, невыносимо. Я истратила на тебя шесть лет моей жизни. Три месяца длился этот ужасный судебный процесс. И вот, наконец, только я почувствовала себя свободной, как ты снова объявляешься у меня под окнами и собираешься прочесть мне очередную нудную лекцию. Лекцию о том, какой ты замечательный и какие идиоты все, кто с тобой не согласен.

— Шила…

— Я вычеркнула тебя из своей жизни, Рон, пойми ты это наконец. Я не желаю тебя ни видеть, ни слышать, ни помнить. Наш брак был ошибкой, и лучше было исправить ее поздно, чем никогда. Так что, пожалуйста, оставь меня в покое!

— Шила, черт побери! Ты можешь замолчать на минуту и выслушать?! Я умираю!

— Ну да, конечно. Ты всегда умираешь на своей работе, ни на что другое тебя не остается. А сколько раз я умирала от тоски, живя, как монашка, при живом-то муже, целыми днями уткнувшемся в свой компьютер!

— Шила!!! Это не фигура речи! Я на самом деле умираю. У меня рак мозга.

— Ага, и даже сейчас я должна решать твои п… — ее рот захлопнулся на полуслове. До нее, наконец, дошло. — Рон, ты это серьезно?

— Хотел бы я, чтобы это было шуткой…

— И… — она мучительно подбирала слова, — точно уже ничего нельзя сделать?

— Ничего. Мне осталось совсем немного.

На ее накрашенном лице отразилась борьба чувств: ей явно не хотелось меня впускать, но в то же время в свете открывшихся обстоятельств она не решалась ответить отказом.