Снег шепелявит, заикается, пытается петь с набитым ртом, глазки потупив, улыбается: нашкодил, так ведь - хочется. Толстого мальчишку уводят. Он успевает еще стащить пару пирожных и - в карман их, на потом, на память.

"Юра, Юра... - думалось Рите, - почему так: нет чьей-то одной смерти, есть, может быть, вся смерть, смерть вокруг меня."

Проехала остановку; вышла на конечной.

Через двор, через насыпь: "Только бы он дежурил..."

Снег укрывал аллеи. Там, в темноте, домик, там должен быть огонек.

"Нет огонька! может, спит?" Поднялась на крыльцо, скрипнуло крыльцо морозом деревянным, ночным. И - ни звука больше: тихо так.

- Соломон Борисович, откройте, прошу Вас! пожалуйста!

- нахлынул страх тишиной, покоем, безлюдием: никого нет.

А покойники?

Вы - есть.

"А я?"

Села на ступеньку перед дверью. Лаяла где-то собака. Холодно: метель. В темноте взлетела птица, проколыхались: ветка за веткой, ссыпался снег в кружевные корзины могил. "Почему - темно? ведь снег так сияет..." подумала Рита. Где-то там, там и там над гробницами горели лампадки... "Праздничные торты..."

- примстилось Рите, - нежные, сладкие, все покойники пахнут сладко, они добрые и легкие, как "птичье молоко", только цвета земельного. Наоборотные торты! Белая пенная глазурь, розочки кружевные оград, а внутри - темнота. Свет во тьме...

"Надо ехать к Хрусталеву."

Одна, поздним вечером, на кладбище, нет, уже не боялась: снежно, светло так. Тропинки помнила; сквозь дыру в заборе выбралась на Липецкую, к остановке 39-ого трамвая: к Хрусталеву.

* * *

- Привет, ты чего такая?