Подмастерье, как обычно, промолчал. Он разбил над лоханью последнюю дюжину яиц, затем накормил хозяина, и когда тот улегся спать, отправился готовить строительный раствор.

…Под утро прибежал мальчишка из деревни и завопил, что внизу по течению, прямехонько в излучине, обвалился склон. Выскочил мастер на порог — и обмер от страха. Запруженная река выкинулась на берега, вода стремительно прибывала… Заметался хозяин дома; собрал инструменты, нехитрые пожитки.

Подмастерье лежал возле лохани, корчась в бесплодных рвотных позывах. Все, что можно, давно было вытошнено. Он еще цеплялся за жизнь, отрок, только дышал очень уж часто и с трудом. Руки, ноги, даже лицо его мелко дергались.

— Ничего… не вижу… — протолкнул он сквозь одеревеневший рот. — Воды… дай воды…

Жить ему оставалось совсем чуть-чуть.

Все было правильно. Кто-то же должен остановить святотатца! Излечить от блажи — раз и навсегда! Кто, если не я? — такими мыслями подстегивал себя мастер, когда подавал давеча медовуху своему помощнику. В ковше с веселым пойлом был настой из травки, которую когда-нибудь назовут «борец». Много настоя не надо — хороший яд, сильный. Мастер, как и подмастерье, отлично разбирался в травах.

— Сейчас будет тебе вода, — сказал он. — Сколько хочешь будет воды…

А ведь тело унесет. Не по-людски это… похоронить бы надо…

Что-то шевельнулось у него в груди — то ли жалость, то ли страх.

Разъяренная река уже подступила к самому порогу; и тогда бежал мастер от гнева Ее.

— Не успел… отдать надгробье… — прошептал подмастерье, прежде чем уйти в спасительное забвение.

Остались только вода, скрывшая от людских глаз маленький город, да каменный идол, взирающий с недоступной высоты на черный разлив.