Федя схватил начатую бутылку и умелся с глаз долой от греха подальше.

- Ну, заели бабы, - жаловался он Кольке и Барсику, смачно хрустя зеленым лучком, припасенным на зукуску. - Эка невидаль - ревень, сто лет бы его не видеть. Подумаешь, какой помидор!

Дядька своего племянника любил, кругом одни бабы, а тут мужик растет!

- Я Федя, а ты по батьке тоже - Федорович. Тезки мы с тобой.

- Это когда он ещё Федоровичем-то будет, - вздыхала бабушка. - Сколько воды утечет.

Незадачливая судьба дочери Тамары, Колькиной матери, не давала ей покоя, одна ведь сына-то ростит, одна, поди, как тяжело. На людях бабушка Маня никогда виду не подавала, что переживает за любимую дочь, но болело сердце, болело. Тамара - красавица, умница, а с мужем вот развелась, и о новой семье слышать не хочет.

- Есть у меня семья: сын и я, никого нам больше не надо.

Бабушка Маня больше других внучат отличала Тамариного сына, который каждый год приезжал на лето в Ежовку. Хороший мальчик растет, не балованный, смышленый, уважительный, озорует вот только иногда, но ведь мал еще, кто в его возрасте не озоровал.

А с петухом Колька в конце концов поладил.

- Ну что, куриные мозги, будешь драться, отправят тебя под топор, говорил Колька петуху, когда тот по привычке припускался за ним.

Петух останавливался, словно понимал, о чем речь, и, кося злобным маленьким глазом, боком отскакивал в сторону.

- Претензия, не претензия, а придется тебе, мил-человек, - повторял Колька часто слышанные от бабушки Мани слова, - посмирнее быть, ишь, разбегался.

Сейчас, стоя в безмолвной темноте, Колька даже голос своего противника был рад услышать. Родной все-таки петух, не чужой! Вот и не страшно совсем стало, улыбнулся он.