– Ах, социум не заметит… А ее мать заметит? А старуха-соседка? А те, кто ее любит и знает? А я?

Кстати, ведь меня должны были сожрать еще в миоцене, но я жив, и мир в порядке.

Второй присел на корточки рядом со мной и склонил голову, будто с интересом разглядывал чтото неведомое.

– Ну, прямо доисторическая преданность. Ты и в самом деле реликт. Пойдем с нами, приятель, пойдем. У нас даже собаки живут долго, почти вечно. Оставь все, как есть и…

Он поперхнулся словами, поскольку я встал и так энергично встряхнулся, что брызги дождевой воды веером прошлись по его лицу. Вытерев лицо ладонью, он поднялся.

– Ты здорово изменился, приятель. Ты не забыл, кто ты, зачем ты и кому обязан практически всем, что имеешь? Ты можешь вернуться в свое время или можешь пойти с нами, – сказал он сухо. – Здесь ты не останешься. Или останешься лежать рядом вот с той собакой.

– А Наташка?

– Нам приказано убрать тебя отсюда. Скажу больше: мы не можем забрать тебя силой, но в твоих интересах согласиться. Теперь ребенок – не наша забота. И не твоя.

– Я остаюсь, – я слегка присел, стараясь держать обоих в поле зрения, – кто из вас рискнет своей вечной жизнью? Ну? Ничего страшного – ведь социум не заметит.

Они переглянулись. Затем тот, кто говорил со мной взял второго за ворот и притянул к себе.

– Ну что, теоретик? Что теперь?

Тот слабо пытался вырваться:

– Откуда я знаю. И вообще, ты привлек это существо, ты и…

– Я? Правильно, я. Ты только идеи подкидываешь. Я исполнитель, а ты, как всегда, в стороне! – Он недобро глянул на меня. Я ждал. – Ладно, приятель, делай, как знаешь. Тебе все равно ее не спасти.