СКОНЧАЛСЯ писатель Мононзон. Идет референт на панихиду в Дом писателя и видит - весь город в траурных флагах. Надо же!.. Оно конечно... Но чтоб столь масштабно скорбеть?! Ага! Вот она, догадка! Вьетнамский генсек Ле Зуан в тот же день... Гм! Похороны Мононзона имени Ле Зуана.
БЫЛ ТАКОЙ литератор - Г. Мелкий пакостник. Козни строил своим же, подставлял по мелочи, гадил при первой возможности. Получал от этого удовольствие. Потом заболел и почти умер уже. Но почти. На смертном одре призвал к себе поэта А. А. Прокофьева, самого главного среди тогдашних писателей Ленинграда, официально главного. И покаялся этот самый Г. поэту А. А. Прокофьеву: - Саша, я такая сволочь, такая сволочь! Прости меня! И все наши ребята, кому я нагадил, пусть простят, если смогут. А. А. Прокофьев, твердый-бронебойный и потому сентиментальный, расчувствовался и пустил слезу: - Что ты, Г., что ты! Все хорошо! И ты неплохой! - Нет, я плохой. Я же знаю. И ты знаешь. И ребята наши знают... И поэтому - последняя просьба ко всем вам и к тебе, в первую очередь, как к нашему первому... Пусть меня похоронят в закрытом гробу. А то мне стыдно глядеть в глаза товарищам, которым я причинил столько вреда. Даже ОТТУДА стыдно глядеть! - Что ты, Г., что ты! Не надо! - Надо! Это моя последняя воля. Ты не можешь ее не выполнить, Саша! Обещай! Обещал. Поплакали еще на плече друг друга. А через парочку дней этот Г. умер. И принесли его на Комаровское кладбище, к ямке. В заколоченном гробу. Уже было отговорили прощальные речи исключительно положительные, не молчать же над могилой, памятуя известный обычай "или хорошо или ничего". И тут, откуда ни возьмись, - машина подруливает, визжа покрышками. Люди в сером из нее повыскакивали, книжки красненькие продемонстрировали. И командуют: - Вскройте гроб! - Да вы что?! Вы что-о?!! - вскипел А. А. Прокофьев.