Когда он вошел к нам, я как раз дотянулся губами до дашкиной груди под расстегнутой кофточкой и только-только втянул в рот сосок.

- Привет, ребята! - сказал он, улыбаясь. - С наступающим вас!

А глаза у него не улыбались. И по его глазам я сразу понял, что для нас с Дашкой уже наступил - писец.

Она первой увидела у него в руке нож, взвизгнула, заскребла ногами, отползая к спинке кровати.

Я швырнул в него подушку, метнулся к окну, где стоял еще горячий кофейник - хоть какое-то оружие. Но я был в панике и на чужой территории, а этот хоть и хромал сильно, но был холоден и расчетлив как робот, не смотря на всю свою ярость. Он одним прыжком встретил меня на полпути к окну. Я почувствовал только удар снизу, под сердце, но даже не понял сразу, что он меня зарезал, показалось, что удар был тупым, как от кулака. Наверное, это и был удар кулака, потому что мужик загнал в меня нож по самую рукоять.

Он вытащил клинок, отпустил меня и я, по инерции, сделал еще один рывок к окну, потянулся к кофейнику, не понимая, почему ноги вдруг отяжелели и не хотят сделать ни шагу, а легкие наполнились пустотой, словно меня сдули, как воздушный шарик.

Я повалился вперед, ударился лбом о батарею, потому что руки отказались вытянуться вперед и упереться в преграду, уберегая меня от удара. Краем глаза я видел, как мужик забрался на кровать, схватил за ногу пытающуюся уползти от него Дашку и раз за разом бьет ее ножом в спину. Звуков я уже не слышал, потому что в ушах моих дважды стукнул тяжеленный паровой молот, а потом наступила полная тишина. И темнота – холодная и непроглядная.

Когда я очнулся, его уже не было - он ушел сдаваться своим коллегам.

Я с удивлением рассматривал лужу крови под собой и рану под сердцем. Я врач, а потому ни секунды не сомневался, что рана смертельна.

Дашка лежала на полу, свисая с кровати. В спине ее было не меньше семи дыр. Окровавленный нож валялся тут же, на полу.