Езда в автозаке - испытание, потому что приходится сидеть, а когда сидишь, напряженные мышцы уже через пять минут костенеют и их стягивает такая судорога, что могут просто не выдержать и лопнуть связки. Боли-то нет, ее не чувствуешь, а вот встать потом вряд ли сможешь. А не сможешь встать - тебе конец, потому что солдаты разбираться не будут, у них нет ни времени, ни желания возиться с обездвиженным трупом. А вот патронов они, кажется, не считают. Поэтому в битком набитом автозаке все время нужно привставать и постоянно разминать мышцы, не позволяя им чрезмерно долго сокращаться.

Девчонка опускается на деревянную скамейку рядом со мной. Я объясняю ей, что нужно постоянно следить за спиной и ногами, чтобы на выгрузке не получить пулю в лоб.

Машина трогается.

- Как тебя зовут? - спрашиваю я.

- Аня, - отвечает она. - Звали.

- Как ты умерла?

- Наглоталась таблеток.

- Зачем?

Она пожимает плечами, отворачивается.

Действительно, глупый вопрос. Отчего двадцатилетняя девчонка может наглотаться таблеток? От несчастной любви, конечно.

Вот так...

Хотела девочка умереть, забыть, не знать и не думать...

А ей - лагерь, автозак и вечную память. Каково теперь девочке?..

Каждые три-четыре минуты я встаю и заставляю вставать и разминать мышцы ее. Она, конечно, подавлена своим новым состоянием, новыми ощущениями и необходимостями.

- Откуда ты знаешь язык жестов? - спрашиваю я ее.

- Я педагог. Учила глухонемых детей. А ты?

- А у меня мать глухонемая.

Скамейка под нами подпрыгивает на ухабе так, что мы подлетаем к потолку.

Я замечаю, как сидящий напротив старик, освобождавший Анну из мешка, ударяется рукой о скамью, едва не завалившись на пол.

Серый ноготь на его пальце заламывается от удара и сползает на сторону, но старик ничего не замечает. А заметив, через минуту, он отрывает ноготь от пальца и рассматривает его, близко поднося к подслеповатым глазам. Потом теряет интерес и роняет ноготь на пол.