С другой же, если до сих пор я была лишь персонажем светской хроники, не более того, и никто не думал обо мне как о серьёзном участнике мирового экономического, а значит, и политического процесса, потому что никто не ожидал, что папа… Он ведь не страдал никакими болезнями, вёл здоровый образ жизни, не предавался никаким излишествам – ну, и так далее, всё по вашим тогдашним инструкциям – и все пророчили ему ещё несколько десятков лет жизни. Так что для всего мира это оказалось неожиданным. Не только для редакций, у которых не оказалось заготовленных, как это принято, некрологов, но, главное, для всей деловой элиты. Они просто не знают, как отнестись ко мне, насколько серьёзно воспринимать меня, строить ли на мне какие-то расчёты – или считать меня фигурой случайной, которую удобнее всего вывести за скобки – у них это выражение в ходу – и на моё место посадить человека, им хорошо известного, который не станет выбиваться из ряда вон. Вы понимаете, меня всё время воспринимали как особу достаточно эксцентричную, способную на неожиданные и не оправданные с позиций здравого смысла действия…

Я просто не мог обойтись без поощрительной реплики:

– Следует ли понимать это так, что на самом деле вы – совершенно другой человек?

Тут она должна была, по-моему, немного растеряться. Этого, однако, не случилось. Она лишь очень пристально посмотрела на меня – так, что впору было поёжиться от странного ощущения.

– Скажите, дин Сорог – существует ли у вас, как, скажем у адвокатов, понятие профессиональной тайны? Насколько конфиденциально то, что вы можете услышать от меня? Или вы вправе распоряжаться этим, как вам заблагорассудится?

– Ни в коем случае, – успокоил я её. – Только суд мог бы заставить меня рассекретить содержание моих разговоров с клиентом. Мог бы – если бы задался такой целью. Но этого никогда не произойдёт.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Почему вы так считаете?

– А вот это уже относится к профессиональным тайнам. Извините.