– Не двигаться! – рявкнул портовый смотритель. – С меня хватит тех бесчинств, что ты, варварская рожа, натворил вчера!

По властному кивку чиновника двое солдат отлепились от стены, и киммериец ощутил холодное прикосновение окованных железом дубинок. Их шипы покалывали затылок, и было ясно, что при первой же попытке к сопротивлению ему проломят череп. Поразмыслив, Конан решил вступить в переговоры.

– В чем меня обвиняют? – демонстрируя миролюбие, он скрестил могучие руки на груди, – Я туг со вчерашнего вечера, господин мой, и подтвердить то могут два почтенных туранских купца, Мир-Хаммад и Саддара, с коими я приплыл из Аграпура. Мы выпили пару кувшинов с брандом и взяли девушек… Больше я ничего не успел сотворить, видит Кром!

– Видит Трот, что у тебя слишком короткая память! – передразнил Конана смотритель и повернулся к старику у двери. – Сейчас судья Сипах Шашем, светоч справедливости, перечислит все твои преступления. Ну, почтенный, приступай!

– Как прикажешь, благородный Гих Матара!

С этими словами старикашка вытащил из-за пазухи скатанный в трубку пергамент, откашлялся и развернул его. Прикинув на глаз размеры свитка, Конан догадался, что успел натворить немало. Вот только когда? Хоть у него трещало в голове после вчерашних возлияний, он отлично помнил, как отправился на покой в компании черноглазой, светловолосой и рыженькой. Помнил киммериец и все, что последовало затем – вплоть до того момента, как он мирно уснул в объятиях своих подружек. В памяти его даже всплыло имя черноглазки – Лильяла, туранская невольница. Две другие красотки ему не представились, но светленькая вроде бы была из Бритунии, а рыжая – из Гандерланда. Судья Сипах Шашем, светоч справедливости, сиплым старческим голосом начал зачитывать обвинения, и Конан, изумляясь все больше и больше, узнал, что вчера попытался подсунуть честному кабатчику, хозяину «Веселого Трота», мешок с поддельными серебряными монетами.