Не самый пустяковый товар, но и не очень дорогой; однако вилайетские пираты не брезговали и таким. Памятуя про них, Конан спал в полглаза и все время держал оружие под рукой. Ему приходилось разбойничать и в этих водах, но, случись лихим вилайетским молодцам наскочить на купеческий барк, вряд ли они вспомнят былого сотоварища. Скорей всего, не раньше, чем он уложит половину этих ублюдков, – думал Конан, ухмыляясь про себя.

Но, против ожидания, плавание проходило спокойно, хотя пару раз на горизонте угрожающе вырастали мачты с прямыми парусами и хищные вытянутые корпуса пиратских галер. При виде их капитан неизменно приказывал поднять повыше флаг с каким-то странным вензелем, напоминавшим осьминога с растопыренными щупальцами, после чего галеры прекращали погоню. Конан, наморщив лоб, припомнил значение этого сигнала: мол, добровольный налог морскому братству уплачен.

Туранские купцы, его попутчики, тоже вроде бы не опасались пиратов. Тучный бородатый Мир-Хаммад всю дорогу напивался сладким финиковым вином, не забывая щедро поить Конана, и все уговаривал его наняться на службу – не то стеречь торговые лавки в Аграпуре, не то присматривать за гаремом из шести жен и двенадцати наложниц. От последнего предложения киммериец бы не отказался, так как Мир-Хаммад выглядел мужчиной не слишком сильным плотью и никак не мог осчастливить за одну ночь восемнадцать пылких туранок, а значит, и гаремному стражу было б чем попользоваться. Но сейчас Конан и думать не хотел о женских бедрах, грудях и животах; его неудержимо тянуло на восток, в Гирканию, к таинственной обители Наставника.

Другой купец, тощий Саддара (способный, однако, выхлебать не меньше толстого Мир-Хаммада) в подпитии восхищенно щупал мускулы Конана и клялся Белом, покровителем всех торговцев и воров, что такой богатырь лишь заскучает в аграпурской лавке, ибо место ему на поле брани или на боевой арене, где состязаются храбрейшие из витязей.