Разумеется, именно поэтому Спенглеру и хотелось владеть ею.
В этом — и только в этом — отношении она была в точности тем, чем казалась внешне. Плантеры представляли собой одну из самых древних, наиболее сильных, неопровержимо патрицианских семей в Империи. Без такого союза, и Спенглер это болезненно осознавал, он мог продвинуться, насколько позволяли его способности — то есть немного дальше, чем мог надеяться менее решительный человек. С ней, если он приложит усилия, его дети получат по праву рождения все то, за что ему приходилось так бороться, чтобы получить.
Почти во всех остальных отношениях Джоанна была зеркалом иллюзий. Она казалась холодной и выдержанной, но не была таковой, она была просто напуганной. Именно страх замедлял и подвергал внутренней цензуре каждое слово, произносимое ею, каждое движение: страх, что она не оправдает своего положения, страх потребовать слишком многого, страх отдать слишком много.
Он позволил молчанию длиться до тех пор, чтобы стало очевидно, что он колеблется. Затем он сказал вежливо:
— Я не побеспокоил тебя?
— Нет, конечно нет. — Пауза перед ее ответом была чуть длиннее, чем обычно.
Она обижена, подумал Спенглер с удовлетворением.
— Я позвонил бы раньше, если бы мог, — произнес он сдержанно. — Это первая свободная минута, которая у меня выдалась за последние три дня.
Это была ложь и она знала это; но это было так близко к правде, что она могла принять это объяснение, если бы захотела, без ущерба для своего чувства собственного достоинства. Это был кончик ножа, на который Спенглер повесил свою фортуну. Преднамеренно, зная меру риска, он делал их отношения такими тонкими, что любое касание могло разорвать их.