Уже ясно было: это Оно. Оробело притихшие, они остановились у самого надгробия. Огромный глобус, казалось, висел в воздухе, и даже не верилось, что его может удерживать такая хрупкая, неприметная с первого взгляда опора - три человеческие руки, три ладони, словно примерзшие к белой ледышке Антарктиды. Вросшие локтями в серую твердь могильной плиты, руки были одинаковы, как близнецы, различаясь только по цвету - белая, смуглая и черная. Точь-в-точь как те, что держали светящийся венок. - Ну что? - вполголоса проговорил Бен и вопросительно глянул на Мгомо, как бы признавая его старшинство. Темнокожий кивнул, и они приподняли свою ношу. Бережно, чувствуя скованность в движениях, попытались прислонить венок к памятнику. Но не получалось: он соскальзывал, валился, - и они положили его на плиту. И снова молча стояли, не зная, что еще надо делать. Стояли, как на чудо, глядя на знакомые очертания океанов и материков. Да, они были знакомы им с детства. И на Дидаре, и на холодной Церне, и на пятой планете звезды Флум потомки землян, как священные реликвии, хранили изображения своей утерянной родины. Маленькие, отлитые из редких сплавов глобусы передавались из поколения в поколение. В Дни Потери их ставили на стол, за которым собиралась семья, и старики возносили над ними безнадежные молитвы о возвращении... Но то были маленькие мертвые шарики, а этот, огромный и полноцветный, казалось, дышал, как живой. Чуть колыхалась синева океанов, и, если пристально вглядеться, можно было даже различить что-то похожее на крошечные волны. Пенились сбегающие с гор извилистые ниточки рек, а снег на вершинах сверкал, как настоящий. И маняще зеленели равнины, переливаясь то бархатистостью полей, то изумрудностью джунглей, то хвойной колючестью тайги. Для кого он так старался, тот неведомый скульптор? Неужели все это только для того, чтобы больней сжалось сердце у тех, кто придет сюда раз в тысячелетие? Но что толку бередить тоской о невозвратном... И еще думалось: что там, под плитой? Не может быть, что могила - лишь символ.