Страшная тишина.
— Нет!
До Джеймса не сразу дошло, кто это сказал. А когда дошло… у него перехватило дыхание, а во рту появился мерзкий, отвратительный привкус. Этот надтреснутый, дребезжащий голос… это не мог быть… не мог быть его дед.
Но это был именно он.
— Нет… не верю…
— Адмирал, — перебил незнакомый голос — жесткий, словно высушенный. — Мы проверили все. Последнее сообщение было с этой планеты. Согласно графику исследований они и должны были там быть. Когда не пришел очередной сигнал, мы переориентировали систему сканирования. Почти сразу же обнаружили перемещение огромного числа кораблей. Не меньше трех, а то и четырех эскадр — именно потому их засекли на таком расстоянии. Мы отправили разведгруппу. Она обнаружила только пепелище.
— Планету бомбардировали несколько дней подряд, — заговорил второй. Таким же стертым, безразличным голосом, — но у этого проскальзывало нечто, вроде сочувствия. — Пока не выжгли дотла на двести-триста метров в глубину. Испарили гидросферу, убили все, вплоть до бактерий. Там никто не мог выжить, адмирал.
Бабушка еще раз всхлипнула и зарыдала в голос после этих слов; сдавленно выплюнул проклятие адъютант. Цепенеющий от страшного, леденящего кровь предчувствия Джеймс сделал крохотный шажок, встав на самой границе падающего из гостиной света.
— Нет! Я не верю… — словно не расслышав ничего из только что сказанного, выдавил из себя дед. И снова от его голоса по позвоночнику мальчика скользнула ледяная струйка. — Не мой сын… не невестка… Нет!
Давящий, дикий ужас навалился на Джеймса. Дед еще что-то говорил, но мальчик уже не слышал ни слова. Его била крупная дрожь, воздух, почти осязаемыми плотными комками застревал в горле, в висках пульсировала, ревела кровь.
Он сделал шаг вперед. Потом еще один.
Кто-то испуганно вскрикнул, когда он появился в комнате, сидевший в стороне адъютант с новым проклятием вскочил; поднялась с места и бабушка, не прекращая рыдать. Их Джеймс видел плохо: очертания гостиной, предметов, людей расплывались. Расплывалось все, кроме деда, сгорбившегося за столом, вцепившегося в подлокотники кресла побелевшими руками.