Когда отец умер от инфаркта, Мэдди было девятнадцать лет. Она работала по вечерам в городской библиотеке, получая четырнадцать с половиной долларов в неделю. Ее мать вела домашнее хозяйство, если Джордж напоминал ей об этом (иногда приличной оплеухой), приговаривая, что за домом следует присматривать.

Когда им сообщили о его смерти, женщины обменялись молчаливыми взглядами, словно, впав в панику, спрашивали друг друга: «Что же нам теперь делать?» Обе не знали этого, но чувствовали, причем очень остро, что он был прав в своей оценке ситуации: без него они как без рук. Они были всего лишь женщинами, которым необходимо, чтобы мужчина говорил им не только что делать, но и как. Они не обсуждали это, потому что такие разговоры смущали их, но положение от этого не менялось. Они не имели ни малейшего понятия о том, что будет дальше, и им даже не приходила в голову мысль, что они пленницы узколобых представлений и намерений. Они не были глупы, но родились и жили на островах.

У них не было затруднений с деньгами. Джордж страстно верил в страхование, и когда он упал замертво в финальной игре в кегли, проводимой в Маркиасе, его вдове досталось больше ста тысяч долларов. К тому ж жизнь на острове была дешевой, если у вас был свой дом, свой огород и вы знали, как убирать овощи с наступлением осени. Дело заключалось в том, что теперь им н на чем было сосредоточиться. Казалось, когда Джордж рухнул на пол в своей спортивной рубашке «Остро Амоко» как раз через штрафную линию девятнадцатой дорожки, и к тому же сумел в последний момент забит последнее очко, требовавшееся его команде для победы, их жизнь утратила смысл. После смерти Джорджа потянулась мрачная вереница бесцельных дней.

«Как будто я оказалась затерянной в густом тумане, — иногда думала Мэдди. — Только вместо поисков дороги или дома, или деревни, или какого-нибудь другого примечательного ориентира вроде сосны, расщепленной молнией, стараюсь найти колесо. Если удастся найти его, может быть, я смогу убедить себя наклониться и упереться в него плечом».