У новых городских властей с более современными идеями подобное положение дел стало вызывать легкое недовольство. В первый же день следующего года они отправили мисс Эмили уведомление о необходимости выплатить все налоги. Наступил февраль, но ответа не было. Тоща они написали официальное письмо, в котором приглашали се зайти к шерифу в любое подходящее для нее время. Через неделю ей написал сам мэр, предлагая прислать за ней свою машину, и получил в ответ послание на бумаге устаревшего образца, написанное тонким, изящным почерком выцветшими чернилами, в котором говорилось, что она предпочитает вообще не выходить из дома. К письму без всяких комментариев была приложена налоговая декларация.

По этому поводу Совет олдерменов собрался на особое заседание. И вот к мисс Эмили отправилась депутация от совета. Ее глава постучал в дверь, порог которой не переступал ни один гость с тех пор, как она восемь или десять лет тому назад прекратила давать уроки росписи по фарфору. Дверь открыл старый негр, и депутаты вошли в темную прихожую, которая заканчивалась лестницей, ведущей наверх, где царил еще больший сумрак. Всюду пахло пылью и запустением, а воздух был спертым и влажным. Негр провел посетителей в гостиную, уставленную тяжелой, отделанной кожей мебелью. Когда негр открыл шторы на одном из окон, то они увидели, что кожа кое-где потрескалась, а когда сели, то навстречу им до самых бедер лениво поднялся столб вековой пыли, и было видно, как в единственном солнечном луче, проникшем в комнату, неторопливо кружились пылинки. У камина на потускневшем позолоченном мольберте красовался выполненный в карандаше портрет отца мисс Эмили.

Все встали, когда вошла она - маленькая, пухлая женщина, одетая во все черное, с золотой цепочкой, спускавшейся до талии и соединявшейся с поясом. Она опиралась на трость из черного дерева с потускневшим золотым набалдашником.