Однако, как только старики стали звать ее не иначе, как "бедняжкой Эмили", начались разговоры. "Вы думаете, это правда?" - спрашивали люди один у другого. "Да, конечно. Что же еще могло..." Все это говорилось за опасливо приставленными ладонями. Всякий раз, когда воскресными вечерами на улице раздавалось звучное быстрое цоканье копыт по мостовой, за закрытыми ставнями слышался шелест опускаемого шелка или атласа, и казалось, что копыта выстукивают: "Бедняжка Эмили".

Она по-прежнему высоко держала голову - даже когда мы стали считать ее падшей. Казалось, что сейчас ей, последней из Грирсонов, как никогда хотелось получить безоговорочное признание фамильного достоинства. Можно сказать, что ей требовался этот небольшой земной штрих, чтобы еще больше утвердить собственную неприступность. Это было явно заметно, когда она покупала яд для крыс - мышьяк. Это случилось через год после того, как ее стала называть "бедняжкой Эмили", и тогда у нее уже жили две кузины.

- Мне нужен яд, - сказала она аптекарю. Ей было уже за тридцать, но у нее по-прежнему была хрупкая фигурка, и выглядела она даже более тонкой, чем обычно. Взгляд ее холодных черных глаз был надменным, а на висках и у глаз на ее лице появились морщинки, отчего оно стало похожим на лицо какого-нибудь смотрителя маяка.

- Мне нужен яд, - сказала она.

- Да, мисс Эмили. Какой? Для крыс и тому подобного? Я бып сове...

- Мне нужен лучший. Мне все равно, как он называется. Аптекарь назвал несколько видов:

- Они убьют кого угодно, заканчивая слоном. Но то, что вам нужно...