Она меня будит без пяти пять утра. Входит в комнату, позвякивая жетонами ошейника и стуча когтями по старым дубовым половицам, и скулит — так тихо, что никто, кроме меня, не услышит.

Я кое-как усаживаюсь на кровати, вяло спускаю с нее ноги, натягиваю брюки и обуваюсь в новые кроссовки — привычная обувь раздружилась с изгибом стопы и ахилловым сухожилием. Какое-то время вожусь в ванной, затем иду в прихожую и вынимаю из шкафа теплую куртку. Собака внимательно следит за мной, в ее движениях и взоре легко угадываются энтузиазм и эгоистический интерес. В потемках возле двери я вежливо командую «сидеть» и «место», чтобы застегнуть на шее, которая с каждым днем угрожающе худеет, строгий ошейник с шестифутовым поводком.

Как и прежде, прогулки нам в радость, хоть и проходят они теперь мирно — без дерганья поводка, без свар с другими собаками. В начале марта в шестом часу утра царят мгла и покой под холодным ясным небом. Ярко горит Венера, узок месяц. Взяв курс на парк, мы пересекаем четырехполосное шоссе, шагаем в южном направлении мимо футбольного поля, поворачиваем на запад, снова на юг и оказываемся на узкой асфальтированной пешеходной дорожке. Днем здесь побывали сотни собак. В городе давно принят закон насчет поводка, и я его послушно блюду. А вот закон насчет уборки мусора нов, поэтому лишь немногие собачники носят с собой фонарики и полиэтиленовые мешки. На том месте, где моя сука справляет нужду вот уже четырнадцатый год, она отмечается и в этот раз, и я опускаюсь на колени, чтобы исследовать результаты и констатировать: стул относительно тверд, хоть и чересчур пахуч.