Впрочем, слоны пришли мне в голову совершенно не по делу. Меня гораздо больше интересовало, куда девались Гыся с ребенком. Что-то за перегородкой подозрительно тихо. Впрочем, наверняка из дома есть другой выход, а за ним – задний двор, окруженный всякими пристройками.

И еще меня тревожило, почему хозяйка так внимательно смотрит на меня и молчит. И прислуживающая мне молодая орчиха тоже все делала молча.

Заговорила Апа-Шер только тогда, когда девушка принесла кувшин с каким-то питьем, кружку для меня и поднос с маленькими морщинистыми шариками – по виду нечто среднее между изюмом и сухим «китекетом»:

– Ну и чей же ты, старик, будешь?

Я чуть не подавился оказавшейся на удивление сладкой «китекетиной» и, естественно, ляпнул глупость:

– Ничей. Свой собственный.

И тут же сообразил, что в таком обществе не бывает «ничьих». Разве что самый главный хан может считаться «ничьим», а все остальные – чьи-то вассалы, слуги, солдаты, холопы, рабы…

Апа-Шер скептически поджала губы:

– Это как же?

Я начал вдохновенно врать про молодого вождя, тридцать лет назад отправившегося служить великому императору в город, где дома сияют золотыми куполами, а людей так много, как травы в степи. Отправился, дескать, молодой вождь вместе со своей дружиной поискать славы, но сгинул в бою далеко от родины. А воины его остались в городе, служили в других отрядах. Я вдохновенно врал про жестокие схватки в приграничных землях и про город, полный чудес и богатств… который в конце концов мне надоел до зелени в глазах, и я отправился помирать на родину, но не знаю, остался ли кто-то жив из моего клана, и вообще – из тех, кого я помню.

В общем, добросовестно повторял свой игровой загруз, расцвечивая его пересказом вычитанных в книгах эпизодов отношений Византии с восточными народами. Почему Византии – не знаю, просто именно Константинополь-Царьград чаще всего упоминался при разговоре с Арогорном, когда я сдавал ему свою игровую легенду.