— Вот, — Тамара выложила на столик каре. — Выбор у тебя, милая. Между жизнью и жизнью. И дорога впереди.

— Между жизнью и жизнью? — не поняла я. — Это как?

— Сама знаешь.

Я посмотрела ей в глаза, и Тамара не отвела взгляда. Она знала! Она откуда-то всегда знала о том, что произошло между мной и Ромашкой тогда на реке. Я вновь вспомнила отчаянный, умоляющий взгляд моей девочки. "Я жизнь отдам, только не бросай меня…" Мне стало не по себе.

— Пойду я, — сказала я, поднимаясь. — Прогуляюсь, побренчу немного, — я взяла за гриф свою гитару, которая жила теперь в шатре подруги, подальше от Ромашкиных друзей. — Просит душа минора!

— Иди, — отпустила меня Тамара.

Я сидела на видавшей виды парковой лавочке и перебирала струны верной гитары. Хотя опера по мне не плакала, все же говорили, будто я неплохо пела. Стоял прекрасный ранний вечер, прохладный и ясный, в парке гуляло много народу, в основном молодежь. Я не гнушалась подбирать деньги, что кидали мне под ноги довольные моими вокализмами отдыхающие. Это было не позорнее взяток от тупых студентов, неспособных после трех лет обучения отличить семейство крестоцветных от семейства голосеменных.

Снизу, от реки, поднималась веселая, хорошо разогретая алкоголем толпа. Парни хохотали и тискали подружек, девчонки визжали больше для порядку. Я с досадой решила уйти, не выношу пьяных малолеток, да еще в таком объеме. Но внезапно увидела среди них свою Ромашку и осталась сидеть. Она меня тоже узнала, и противно же было видеть, как скрутил ее страх: она стыдилась меня перед своими друзьями и до дрожи в коленках перепугалась за свою "репутацию".

— Спой нам, тетя! — потребовал один из парней, остальные загалдели. — Чего-нибудь веселенького, ага?

— Веселенького, говоришь? — я не отводила взгляда с молочно-белого лица Ромашки; густой макияж вызывал ассоциации с восковой куклой. — А почему бы нам и не повеселиться?