— Так точно, товарищ генерал армии.

Они помолчали, глядя друг на друга. И у начальника службы, и у его заместителя были мрачные лица. Они видели в своей жизни все: и ночную толпу, которая в том страшном августе собиралась штурмовать здание Комитета, и тот подъемный кран, который взял Феликса Эдмундовича за шею и под улюлюканье хулиганов вздернул в ночное небо, и падение Службы, и ее медленный трудный возврат, и новый расцвет, когда крышевать приходилось чуть ли не всю российскую экономику.

— Послушай, Владимир Петрович…. Зам замялся, ухмыльнулся, двинув тяжелой челюстью вправо-влево, трубно хмыкнул мощным носом и опять задумчиво подвигал челюстью. В разрезе камуфляжа была видна тельняшка и шея борца. — Позволь тебя спросить… Ты сам-то в это веришь?

— Президент звонил. Прямое приказание президента.

— Я не про то. Сам-то ты веришь в это? В то, что этот мальчишка… открыл… — слова с трудом продиралась через его внезапно охрипшее горло, — что ее теперь нет? Такое даже сказать ему было трудно. Как такое выговорить? В последние годы генерал-полковник Охранителев ходил в церковь по праздникам, молился Матроне Московской и слышал, как говорят об Иисусе, что он "смертию смерть попрал". И видел он это попирание смерти смертию как нечто высокое и торжественное, доступное только избранным святым людям, к которым он себя ни в коем случае не относил. В Африке ему и убивать приходилось, собственноручно. В своих молитвах этот человек с волевым генеральским лицом и широченной грудью просил простить ему некоторые вещи, совершенные во время войны племен тутси и хуту… Об этих кошмарных вещах он не рассказывал никому, даже жене. А теперь вдруг какой-то Чебутыкин смертию смерть попрал? — В то, что… в то самое… в это… что… веришь ты? веришь ты, что теперь ее нет?

Тяжелый, грузный мужик Охранителев робко и смиренно ждал ответа от своего начальника. Был он вообще-то непробиваем, как стена, мрачен, как танк, но в эту секунду на тяжелом выдубленном лице старого спецслужбиста Охранителева, в обычно хмурых его неприязненных глазах мелькнуло что-то человеческое и живое.