В воскресенье с раннего утра пожаловал Ухватов, эскортируемый дородными сыновьями, и обратился в Евдокии с предложением, от которого она, по его, Ухватова, твердому убеждению, не могла отказаться:

– А не продашь ли мне, Егоровна, цибик чайку?

– Изволь, – ответствовала та. – Два девяносто за фунт нонче. Но тебе, как соседу, десять копеек скину.

Ухватов зашелся спазмами, беззвучно глотая воздух большими порциями, побагровел, и зашагал прочь, не проронив ни слова.

Вокруг чайной горы начал собираться люд.

– От чего ж не торгуете? – вопрошали самые беспокойные.

– Успеется, – лениво тянулась за новой пригоршней орехов Евдокия.

Предприимчивые горожане бегали по домам, соскребая по закромам чайные крохи, лотошники вместо обычной полушки за стакан чая брали по пятаку, а нижегородские купцы с досады рвали бороды. Работники Евдокии ерзали, как на иголках, переживали, бросали быстрые взгляды то на ящики, то на толпу, то на хозяйку. Но та оставалась невозмутимой.

Мешок орехов закончился аккурат к полудню. Евдокия почмокала, отерла губы и велела:

– Матрена, начинай, что ль развешивать…

Толпа подалась было к весам, но, узнав цену, откатилась в нерешительности назад.

– Два девяносто за фунт… Вот упыри!

– М-да, попиваешь ноне чайку…

– Хозяйка, – зашептал Мыкола на ухо: – Треба цену снижаты!

– Ну-ну… Объяви-ка по три рубля за фунт.

Вокруг повисла тишина, натянулась струной, до предела, до скрипа, до стона натянулась и лопнула:

– Беру!!! – заверещал какой-то мужичок, не выдержавший первым. – Пять фунтов вешай!…

И как лавина сходит за маленьким камешком, следом кинулся, давясь и толкаясь, разномастный люд. Торговали с двух весов, Савка взмок, подтаскивая и распечатывая все новые и новые цибики, а поток желающих не ослабевал.