Я за голову схватился.

«Что ты несешь, — ору, — полудурок! Не хочешь бежать — пойди сдайся, будешь жить на поселениях с матерью. Чем плохо? Хуже, если поймают, ты их раздразнил — бить будут».

«Нет никаких поселений, Николаус. Они уже выкопали рвы».

Сказал, как убил.

И, уезжая, обернулся, оперся на конский круп ладонью.

«Смотри не забудь… не опускай глаз, тогда не упадешь».

Что с дурака взять…

Через несколько дней, вечером, завыли оси, заскулили кобели на коротких поводках, и из казенных ворот поползли подводы. Психи и тунеядцы, посчитанные, сидели тихо. По бокам гарцевал конвой, сам Петер Магуль покачивался в двуколке, в малиновом камзоле при всех регалиях.

Я тащился в отдалении, с жиденькой толпой тех, кто вылез полюбопытствовать. Среди прочих я заметил Анну. Она держала на коленях чьего-то ребенка, на ухабах вздрагивала обритая голова.

Я все понимал, а не завоешь, бегите, мол, все врут — там смерть.

Я встретился глазами с Анной, конечно, она меня не помнила, но по взгляду ее ясно было — они там, на подводах все уже поняли.

И — всадник.

Как из ножен его выхватили в небо. Осеннее марево прострелено было солнцем, и всадник рос, конь прядал скачками, ближе, ближе…

Вскинув руку, скакал Рошка, и окровавленная ладонь словно горела.

Магуль сделал знак холуям, не торопитесь, мол, пусть подъедет поближе.

Разом завыли, рванулись собаки.

По лицам конвоя я понял, юнкер, что там, за спиной творится.

Они корчились, орали, как дети.

Ой, парень… Сдохну я, невмоготу говорить…