То тут, то там, чуть прихрамывая, бегала она на двух пальчиках. Одному пылинку с пиджака уберет, другому зажженную спичку поднесет, третьему в затруднительную минуту затылок почешет. Попервости некоторые пугались, особенно женщины, но после обвыклись и многие даже стали с рукой здороваться. По мере служебного роста Колобихина рука уже сама стала выбирать, с кем здороваться, а кому просто так помахать. Когда Колобихин приезжал в министерство за наградами и повышениями, они с рукой делали вид, что знать не знают друг друга. Какой-то министерский остряк попробовал было прозвать Колобихина Гецем фон Берлихингеном, но напрасно, потому что больше ни один человек в министерстве не знал, кто такой Гец фон Берлихинген.

До министра доходили слухи про какую-то там руку, но он им значения не придавал до тех пор, пока не зашел однажды в кабинет и хотел было сесть в кресло, но что-то уперлось снизу и не пускает. Тут он увидел руку. Она решила, что настал час Колобихину в этом кресле посидеть. Министр в жизни всякого повидал и не растерялся, а, поставив свою руку на стол, предложил чужой руке честный бой. Колобихинская рука была крепка, борьба затянулась надолго. А министр-то уже в годах. Туго бы ему пришлось, но тут, на его счастье, прозвенел звонок, символизирующий конец рабочего дня. Рука Колобихина, рефлекторно привыкшая действовать только от звонка до звонка, расслабилась, и министр без труда повалил ее, скрутил и велел выбросить вон. Посрамленная рука по шпалам поплелась к хозяину. Покуда она добралась до дому, Колобихину уже дали по шапке, лишили всех наград и званий, чуть не отдали под суд. А тут еще рука вернулась на прежнее место, и все увидели, что Колобихин обманщик. И была еще целая куча неприятностей и Колобихину, и министру, и многим другим, чего, собственно, и добивался кое-кто, затеяв всю эту историю.