Этого огромного, костистого старика бродяга приметил еще во дворе замка: Ганс выходил из замковой часовни, держа ребенка за плечо. «Каждый год является, – буркнул старший вояка, шагая рядом с лютнистом. – Как лето на перелом, так он шасть в Хорнберг! Полдня в часовне сидит. Небось за душу покойного хозяина молится. При Старом Бароне в доверенных слугах числился, сызмальства. Молодой-то его прогнал взашей, вот и злобствует…» Сьлядек обратил внимание, что дама в черном тоже пристально разглядывает Ганса, будто встретив давнего, успевшего забыться знакомца, но вуаль мешала разобрать: хмурится дама или просто сосредоточена.

   – Ганс Эрзнер, – наконец сказала дама. Имя на ее губах скрипело и лязгало; Петеру вдруг почудился отголосок битвы.

   Лютнист вздрогнул, а дама добавила совсем туманно:

   – Ясный Отряд Оденвальда. Значит, судьба…

   Когда Сьлядека бросили в каземат, Ганс с ребенком уже были там.

   Отпущенная на волю крыса уходить не желала. Ребенок пнул ее ногой, обутой в грубый башмак. Куртка, одолженная Гансом, свалилась с плеч, и старик заботливо укутал мальчика по новой. Месяц в окошке вымазал лицо ребенка белым гримом, превращая жертву в карлика-фигляра. Вдалеке громко выла собака.

   – Крыс хватать нельзя, – сказал Петер невпопад. Хотелось живым голосом хоть чуть-чуть заглушить гнусный вой. – Укусят, будешь знать. Или чумой заразишься.

   От каменного истукана проще было бы добиться ответа, чем от малыша.

   – Ты что, совсем не боишься?

   Тишина. Капает вода. Воет собака.

   – Немой он у тебя, что ли? – спросил Петер старика. – Или слабоумный?

   – Не твой, – внятно ответил мальчик.

   Ганс лишь улыбнулся: сам видишь…

   – Сын? Внук? Приемыш?

   – Внук. Грета скончалась родами, вот он со мной и остался. Одни мы на свете. Барон умер, Грета умерла, а он родился. Ночь была такая… Кому смерть, кому жизнь. Темная, значит, ночь.

   – А правда, что ты у Старого Барона в доверенных ходил?

   – Ходил, – на лоб старика наползла тень, растекаясь в морщинах. – Еще с Франконии.