Приходилось терпеть и надеяться, что когда-нибудь сгубит Порченого его пристрастие к "смолке". Другой бы на его месте давно сам на смолу растекся, а Порченому хоть бы что. Вот ведь какую мразь боги одарили несокрушимым здоровьем! Некоторое утешение приносили сентенции Покойника о том, что видал он таких здоровых, во всех видах видал. Поначалу будто и ничего, и потом - ничего, и долго еще вроде как бы и ничего, а потом за считанные месяцы превращается "здоровый" в ходячий мешок с костями. Только надежда на это сладостное видение помогала побегайцам терпеливо сносить визиты Порченого. Правда, Кэссин был уверен, что Гвоздю одной надежды мало и терпение его окончится в тот прекрасный день, когда он придумает, как разделаться с Порченым, чтобы побегайцы остались в стороне.

- Вкуснотища! - невнятно промычал Килька с полным ртом.

- Угу, - поддержал его Воробей. - Вот бы каждый день так!

- Ну, каждый не каждый, - протянул Гвоздь, - а дело, если вдуматься, возможное. Ты ведь, Помело, совсем без ума живешь. Я и раньше думал, что из тебя базарный рассказчик может выйти, а теперь точно уверился. Вышел бы с утра пораньше на рыночную площадь со своими байками - и ничего больше не надо. Жил бы себе, как сундук в меняльной лавке: никуда бегать не надо, а денег прибавляется.

Кэссин помотал головой. Он еще не был готов к серьезной работе, к долгим публичным представлениям. Слегка саднящее после непрерывных рассказов горло окончательно утвердило его в этой мысли: рано ему думать о карьере базарного рассказчика, не готов еще. Хотя, с другой стороны, если за небольшую хрипотцу, которая к утру минет, платят полновесным серебром... может, не так уж и не прав Гвоздь? Над этим определенно стоит подумать... но не сегодня, не сейчас, когда ему так хорошо, так уютно... когда его разморило после сытного ужина... когда он умудрился снискать одобрение Гвоздя, да притом не единожды... когда так мирно и приятно окончился для него день, суливший одни неприятности... когда еще не хочется спать по-настоящему, но сил соображать уже нет...