Новости кончились, и Глеб наконец выключил телевизор.

– Грешен, – сказал он с набитым ртом, – каюсь. Постараюсь исправиться.

– Обещал пан кожух, – сказала Ирина.

Сиверов положил вилку на край тарелки и осторожно покашлял в кулак.

– Что это с тобой? – спросил он. – Чем я успел провиниться с утра пораньше?

– Не ты, – сказала Быстрицкая. Она закрыла кран и присела за стол, рассеянно вытирая руки подолом фартука. – Не ты, а твой дурацкий телевизор. Чудо двадцатого века! Просто волосы дыбом становятся, как подумаешь, сколько труда и таланта потрачено, чтобы соорудить машинку, которая по утрам портит людям настроение.

Какое-то время Глеб внимательно и с некоторым удивлением разглядывал жену, а потом молча вернулся к еде. Ирина налила себе кофе и принялась мастерить бутерброд. Она намазала кусок хлеба сливочным маслом и как раз пристраивала сверху ломтик сыра, когда Сиверов заговорил снова.

– Ты, кажется, решила, что вся эта чепуха сулит нам какие-то неприятности, – сказал он.

– Не нам, – возразила Ирина. – Мне.

– Тебе? – изумился Сиверов, но тут же спохватился. – Ах, ну да, конечно. Предполагается, что я получаю от своей работы удовольствие, а тебе от нее одно беспокойство… – Он замолчал, почувствовав, что говорит лишнее, подцепил на вилку кусочек поджаренной колбасы, отправил его в рот, прожевал и проглотил вместе со своим внезапно и несвоевременно проснувшимся раздражением. – Забудь об этом, – сказал он. – Это совсем не моя епархия. Хотя случай, согласись, небезынтересный.

– Не понимаю, что в нем интересного.

– Так уж и не понимаешь, – усмехнулся Глеб и, опустив глаза в тарелку, целиком сосредоточился на яичнице.

Жуя бутерброд и прихлебывая кофе, Ирина постаралась понять, что имел в виду муж. Она представила себе пустое ночное шоссе и медленно катящийся по обочине дорогой «мерседес».