В том, что делал Максим Соколовский, как он жил, не было даже намека на мрачное, натужное самопожертвование истово исповедующего какую-то идею фанатика – он просто работал и жил так, как считал нужным, как ему нравилось. А жить и работать ему нравилось, что называется, на всю катушку – так, чтобы потом, в старости, было что вспомнить. И чтобы вспоминал свои подвиги не ты один, и чтобы воспоминания эти были не только о том, как ты в пьяном виде вскарабкался на осветительную мачту стадиона и орал всякую чепуху, размахивая бутылкой пива.

Максим остановил машину перед железными воротами в кирпичном, аккуратно оштукатуренном заборе. Столбы забора были декорированы плиткой, имитирующей грубо отесанный гранит; сверху забор был накрыт красной глиняной черепицей, а ворота представляли собой ажурную кованую решетку ручной работы с очень сложным и красивым, явно созданным по оригинальному эскизу рисунком. По ту сторону ворот красовалось модное нововведение – высокий экран из молочно-белого матового стекла, пропускавший свет, но не позволявший случайным зевакам заглядывать во двор. Над воротами был устроен навес, из-под которого на машину Максима смотрел любопытный глаз следящей видеокамеры, а к каменному столбу слева от ворот было прикреплено переговорное устройство.

Выбравшись из машины, Соколовский нырнул под навес и нажал кнопку электрического звонка. Через короткий промежуток времени переговорное устройство ожило, и на маленьком дисплее зажглась красная светящаяся надпись «say». Максим без видимой причины вдруг раздражился по этому поводу: «Какого черта?! Конечно, английское „say“ короче русского „говорите“, ну и что с того? Жидкие кристаллы экономят? Если так, порылись бы в словарях: наверняка нашлось бы какое-нибудь экзотическое наречие, в котором это слово пишется еще короче… Или нарисовали бы соответствующий иероглиф – и дело в шляпе!»