Голос у него был резкий и грубый, тон – надменный и пренебрежительный. Впрочем, этот хамский тон вовсе не являлся признаком дурного настроения. Выступая на публике, этот человек разговаривал точно так же; при всех своих широко разрекламированных талантах и достоинствах, он был, мягко говоря, неотесан. Он говорил как прапорщик, который, проснувшись поутру, вдруг обнаружил у себя на плечах генерал-полковничьи погоны, как дорвавшийся до власти холуй – по-другому этот тип говорить не умел.

– Как хотите, – охрипшим от долгого молчания голосом сказал пленник. Он откашлялся в кулак, прочищая горло, и уже более уверенно и чисто повторил: – Как хотите. Вы тут хозяин, вам и карты в руки. Хотя я, конечно, не отказался бы узнать, с кем имею дело. Тогда, может, понял бы, что должна означать вся эта чертовщина. На чеченца, которому нужны бесплатные пастухи, вы не похожи.

В глубоко посаженных, горящих, как черные угли, глазах хозяина мелькнула тень изумления.

– Это надо понимать так, что ты меня не узнаешь? – осведомился он.

– А кто ты такой, чтоб я тебя узнавал? – тоже переходя на «ты» и довольно удачно копируя тон хозяина, огрызнулся пленник. – У тебя на лбу ничего не написано, кроме того, что ты нажил себе крупные неприятности.

Шрек подался вперед с явным намерением посредством хорошей зуботычины внушить пленнику правила хорошего тона, но хозяин, не оборачиваясь, словно у него имелись глаза на затылке, одним вялым движением короткопалой руки остановил своего цепного пса, вернув его в угол у двери.

Пленник перевел дыхание. Валять дурака, делая вид, что не узнал хозяина, – это было, конечно, самое разумное из возможных решений. Признаться в обратном значило подписать себе смертный приговор; ради того, чтобы сохранить жизнь, можно было стерпеть любые побои и даже пытки, однако лучше все-таки обойтись без них.