— Слава Всевышнему, — чуть слышно прошептала мачеха за её спиной. — Господь вседержитель, он всё-таки пришёл…
— Молчи, — оборвал её отчим, буравя взглядом травнику затылок. — Накликали… Ещё неизвестно, чем всё кончится. Господи, прости нас грешных, — он быстро и мелко закрестился. — Надо будет завтра священника позвать, пускай комнату окурит…
Мачеха, казалось, его даже не услышала.
— Он пришёл, — как в забытьи повторяла она. — Пришёл…
Никто и ни о чём не спрашивал его. Сначала девушка подумала, что пришелец будет что-то говорить или напевать подобно бабкам-травницам, но наговор оказался всего один, в самом начале, короткий, быстрый, неразборчивый. Ялка сморгнула, как от вспышки. Ощущенье было странным — непонятным и одновременно пугающе ярким, как видение, как будто бы пришелец опустил пред уходящим полосатую рубежную оглоблю: «Дальше не ходи». После была тишина. В молчании он колдовал над своими травами, потом — над заболевшим дедом больше двух часов, прикладывал ладони, мазал мазью, капал капли, слушал сердце и поил настоем трав, потом так же молча стал собираться.
— Пойдёт на поправку, — сказал он хрипло наконец, перевязав мешок верёвкой. Потянулся за плащом. — Трав больше не надо. Поите горячим. Давайте мёд.
Отчим торопливо закивал, с головою влез в сундук и, позвенев, достал оттуда несколько монеток серебра. Протянул их знахарю. Тот на мгновение замешкался, покачал головой.
— Оставь, — сказал он. — Семью кормить ещё придётся. Вон их у тебя… сколько.