Рана по-прежнему продолжала болеть, хотя прошедшая ночь должна была бы ее успокоить.

- Как ты себя чувствуешь?

Петр ухватился за ограждение стойла, чтобы попытаться встать. Но его испуг был напрасным: это всего-навсего вернулся Саша, силуэт которого вырисовывался в дверях. В руках у него были ведра. Он подошел ближе и опустился около деревянной подпорки.

- Я принес тебе яблоко, - сказал мальчик. При этом он поднял одно из ведер с водой и добавил: - А это очень чистая вода, мы заливаем ее только в кормушки.

- Спасибо, - сказал Петр, в голосе которого не слышалось приличествующего такому случаю одобрения. Он припомнил свои завтраки в "Цветке", постель в своей комнате, свои любимые вещи, лошадей, все еще так и остававшихся в конюшнях, и ему стало грустно. Он подумал о том, что никто из его друзей не протянул ему руку помощи, и вот теперь оставался этот мальчик, прислуживавший в "Петушке", над которым, как было известно всему городу, с самого рожденья тяготело проклятье неудач. Так говорили злые языки, но Петр Ильич Кочевиков воспринимал эти слухи почти так же, как относился к разговорам о колдунах, ворожеях или гаданьям на кофейной гуще. Родители этого ребенка погибли в огне, что явилось кульминацией всех несчастий, которые могут припомнить многие, и которые начались именно с момента его рождения...

Теперь все, посещавшие "Петушок", часто поговаривали между собой, подталкивая при этом друг друга локтем, когда Саша совал свой нос в дела, происходившие в общем зале трактира: "Взгляни-ка на него, да пролей каплю на пол для домового, разве не видишь, что среди нас человек с дурным глазом..."