Киан почувствовал, что улыбается. Это была та самая улыбка, от которой пели птицы в душе трактирщика Алько по прозвищу Шиповник. Других улыбок не осталось у того, кто звался когда-то Кианом Тамалем.

— А ещё дёготь, — сказал он. — Дёготь даже лучше смолы. Но непременно с примесью из тёртого бараньего рога и мочи того, кто носит Обличье. Или же взять женской месячной крови и добавить к ней мандрагорного корня и негашеной извести. И замазать Обличью не только глаза, но также ноздри и губы.

— Я… я про это слышал, — пробормотал Ярт, похоже, совершенно сбитый с толку. — Но говорят, что смола…

— А лучше всего, — спокойно добавил Киан, — выжечь. Прижать к груди обличника головню и держать, пока кожа не обуглится и не сползёт клочьями. Или надрезать и ободрать, непременно до самого мяса. Так, говорят, надёжнее всего.

Эйда молчала, сидя на пятках и спрятав лицо в ладонях. У Ярта Овейна дрожали губы. И тут он впервые удивил Киана, медленно вытянув из-за пояса и оголив кинжал — тот самый, который Клирик отобрал у него при аресте.

— Думаешь, сможешь? — поинтересовался Киан.

Мальчишка сглотнул. Ещё вчера, в том овражке у дороги, Киан с первого взгляда понял, что он сроду никого не убивал. И дружки его тоже — наибольшее, на что они способны, это пьяная драка в таверне. Чтобы сделать то, что Ярт хотел сделать, нужно было быть иным. Нужно было быть Кианом Тамалем. Хотя бы.

Он был им когда-то.

— Что, малыш, в штаны наложил? — спросил Киан и увидел, как вздрогнула Эйда. Увидел — странное дело, — как просветлело, разгладилось её осунувшееся лицо. Как будто в ней вдруг проснулась надежда. Надежда, что он…

Клирик Киан повёл подбородком из стороны в сторону. И в его льдисто-серых мёртвых глазах скользнула лёгкая горечь насмешки.