Табакерка светилась.

В детстве, учась у отца, Чарльз ловил этот свет, прикрыв на миг веки. Размытое, пульсирующее пятно; иногда — снежно-белое, чаще — грязно-желтое. Солнце в сточной канаве. С годами, освоившись, он мог не закрывать глаза. Вот она, табакерка-ниточка. Верхний слой — оранжевая грязь — тонок, словно шелуха луковицы. Под ним — еще несколько, погасших, холодных. Ходила по рукам табакерочка, пачкалась, обрастала, как днище фрегата. Под мертвым — живое. Чистое свечение, отпечаток хозяина; его тепло, его пальцы.

Его душа.

Сегодня мистер Бейтс не поленился, сходил к началу утреннего заседания парламента. Поглядел на тех, кто съезжается в Вестминстер — языком за народные деньги трепать. Нужную личность срисовал сразу. Он и прежде видел его — третьего сына лорда Гаррет-Коллей, героя Ватерлоо, сокрушителя Наполеона; героя Питерлоо, убийцу мирных английских работяг. Но следовало освежить память, дабы личность предстала во всей ясности.

Желтый свет, тяжелое и липкое серебро; надменное лицо с крючковатым носом. Губы поджаты, в каштановых волосах — нити седины. Плечи вразлет, длинные ноги — циркулем. «Воспитывался в Итоне, потом в Анжерском военном училище, во Франции…»

Он!

Мистер Бейтс почувствовал, как напряглось тело, готовое к метаморфозе. С годами кожа-мускул обрела эластичность, стала послушной и мягкой, как перчатка из доброй лайки. Достаточно вспомнить чужой облик, сжать в руке вещь-ниточку…

За годы службы в «Друри Лейн» он редко пользовался своим даром. Помнил наказ отца — да и особой необходимости не было. На сцене такое ни к чему. Эдмунд Кин прав — актер играет, а не копирует. Чужую личину надевал в тех случаях, когда хотел скрыть свою. На рабочих митингах, где каждый второй — полицейский соглядатай. В портовых пивных, куда, случалось, забредал из любопытства. Молодого, прилично одетого парня там встретили бы плохо. Иное дело — хмурый, видавший виды детина: голос хриплый, пропитой, через слово — «Д-дверь!», дабы вслух не поминать Нечистого.