— Италия стонет, да! Италия плачет! Италия рыдает, о-о-о-о-о!

Кинжальщик отпал сразу. Точнее, выпал — из окошка третьего этажа, где проходило собрание немецких эмигрантов. Обе руки и нога в лубках. Мистер Бейтс не поленился, сходил в Сохо, в больницу для бедных, пригляделся к несчастному. Такому не хлопок — свистульку на ярмарке не продадут, сразу полицию кликнут.

— Смерть тиранам! Morte! Слава Италии!..

Русский («№ 3. Князь В.В.») тоже не подошел. Лорда Джона обманули — «В.В.» оказался не русским князем, а поляком из прусской Познани, запойным пьяницей и дезертиром, обокравшим полковую кассу. Это бы делу не помешало, но уж больно вид у «князя» был непрезентабельный. Для очистки совести мистер Бейтс посидел с цареубийцей в пивной, послушал рассказы про страшную Siberia, где тот якобы звенел кандалами, — и понял, что до почтенного негоцианта «князь» недотягивает. Мелок, гадок, левая щека дергается; ко всем бедам — еще и заика.

«В-волки, в-волки! Вся Siberia — с-сплошные в-волки! На м-моих глазах несчастная м-мать скормила в-волкам трех своих д-детей, чтобы уцелеть с-самой. Д-да! Друзья, п-панове, мне б-бы еще стаканчик! За в-волков!..»

Оставались итальянец с датчанином, карбонарий и «либералист». Пьетро Конфалоньери на первый взгляд имел вид: высок, худощав, лицом бледен, волосом черен. Одевался так, что Первого Денди на том берегу Английского канала мороз по коже бил. Но фрак — не беда, дело наживное.

— Fratelli! Бра… Братие! Libertà, uguaglianza, fraternità! Умрем! Да, умрем! Sì, morire! Все умрем — за свобода, за уравниловка… Равенство и братчество! Смерть и libertà! Кто есть честен — должен умерьеть! Immediatamente! Все умерьеть! Viva la libertà!