Услышав много доброго и удивительного о Насреддине, явился к нему некто по имени Авхад ад-дин Кирмани — для дружеской беседы и совместных благочестивых размышлений. После церемонного приветствия, вручения рекомендательных писем и чаепития, спросил: “Что вам известно, достопочтенный, о Величайшем Элементе, который хранится в сокровеннейших тайниках Всеславного?” Ходжа удивился, и ответил, что Аллах, да пребудет Слава его в веках, не пожелал поделиться с ним, Насреддином, сведениями о чудесном Элементе. “Но как же! — вскричал гость. — Ведь о том пишет мудрейший Ибн Массара!” Насреддин пожал плечами. “Но ведь и ал-‘Кушайри твердит об Элементе в трактате “О Матери городов и небесной географии”!” Насреддин задумался, пошевелил губами, перебирая в памяти названия прочитанных книг, и сознался, что сей труд ему неизвестен. Авхад ад-дин Кирмани в отчаянии прошептал: “Но ведь и ал-Мухасиби…” Тут Насреддин подскочил на месте, словно его пчела ужалила, и попросил учёного гостя посидеть в одиночестве минуту-другую. Авхад ад-дин Кирмани, донельзя разочарованный визитом, собрался уже восвояси, но в последний момент был остановлен ходжой — уже на пороге: “Кажется, я нашёл то, о чём вы тут говорили. Не угодно ли взглянуть?” Гость вытаращил глаза: “Аллах Милосердный, да ведь это!..” “Да, — отозвался Насреддин, — оно самое. Правда Всеблагой не называл его Величайшим Элементом и не поминал имён мудрейших. Если мне не изменяет память, речь шла о том, чтобы “засунуть куда подальше эту штуковину, чтоб дети из неё свистулек не понаделали". Впрочем, я сразу догадался, что это шутка. Сами видите, свистулек из этой “штуковины” не понаделаешь, зато, насколько удалось выяснить моей супруге, она вполне годится для того, чтобы взбивать сливки и раскатывать тесто”.