— Ну?!

Доктор Штерн был страшен: всклокоченные волосы, сливы под глазами, обрюзгшие небритые щеки. Очевидно, накануне Штерн пил.

— Извините, я хочу с вами поговорить.

— Дом я продал.

— Может статься, вы расторгнете сделку.

— В смысле?

— Я. Завещала вам свою дачу.

— Что?!

— Я скоро умру и завещала дачу вам.

— Зачем?!

— Я. Люблю вас.

Штерн взял меня за шею и провел в комнату. Там пахло чем-то знакомым — сухим деревом и сухой бумагой — как на моей даче. Горел оранжевый старомодный торшер, наша кожа от его света стала рыжей. Мы остановились посредине комнаты, Штерн удивленно смотрел на меня сверху вниз и гладил моё горло.

— Давно это с тобой?

— С тех пор, как увидела вас впервые.

— Не правда, Алкестида.

Штерн сжал мою шею, надавив пальцами в яремные впадины.

— Наконец-то ты научилась любить. Я был больным мальчиком и нищим дворником, теперь я — подонок, и останусь им до конца. Ты хочешь стать моей?

— Да, Трепет смерти.

Его пальцы сдавливали мою шею. Я медленно закрывала глаза и также медленно теряла чувства.

Я проснулась от стона и побежала в комнату отца, не понимая, холоден или горяч дощатый пол дачи. У отца был сердечный приступ, лекарство лежало на полу. Я позвонила поселковому врачу, трещал диск старого аппарата. Врач сразу снял трубку, он не спал, он быстро записал адрес и сказал: «Сейчас». Я побежала в коридор и стала ледяными пальцами открывать эти дачные замки и засовы, занозила ладонь. Березы за окнами качались, ветки как в припадке колотили по крыше. Ветер распахнул дверь. Он принес в прихожую целое полчище ночных бабочек. Они, вибрируя, летели мне прямо в лицо, путались в волосах, но омерзение ушло куда-то внутрь меня, я босиком бросилась отпирать калитку, от холода земли у меня сводило ноги. Доктор услышал, что я вожусь с ключами, и грузно перевалился через забор.