После общения с ним, да еще двукратного, крысы возомнили о себе столько, что, видимо, произвели там, у себя, революцию, и решили во всем походить на людей. Они потребовали публичности власти, гражданских свобод и социальных гарантий многодетным, после чего демографическая обстановка накалилась до предела. Редкий сотрудник не находил у себя в кармане выводок крысят. Они перестали бояться людей, выходили неспешно, почесываясь.

Стоял декабрьский полдень, небо за окном сомкнулось, белое и низкое, и дышать на улице стало нечем. Директор Ваграмян пригласил Хлынова и Жохова к себе в кабинет и запер двери.

— Что это трещит? — прошептал он

— Что трещит? — спросил Бросаев. — Тишина…

Но треск был явственный, он нарастал и вновь уменьшался, он был, он тек, и куда денешься от него?

— Что трещит? Тишина? Да какая на хрен тишина… Это крысы.

Треск и писк разросся, он был рядом, он проникал и в окна, и в двери. Мутный запах волнами разносило по учреждению. Стены качались неверными волнами.

— Послушайте, вы сегодня видели Бросаева? — шепотом спросил директор.

— Нет, — пряча глаза, ответили Жохов и Хлынов. — Да и никого мы сегодня не видели…

— Но ведь это ужасно, — шепнул Ваграмян.

— Ужасно, — усмехнулся Жохов. — С самого начала надо было правильно действовать. Надо было их мочить, а не рассусоливать. А вы, директор, проявили…

Что именно директор проявил, Жохову не удалось досказать, потому что там, в коридоре, со всех сторон усилился зловещий треск. Он был уже у самой двери кабинета.

— Заприте-ка на засов, — передернулся Ваграмян.

Хлынов подошел к двери и вдруг увидел просунутую в щель под нею какую-то бумагу.

— Смотрите, — сказал он. — Они нам ультиматум предъявляют.

Уважаемые господа, с вами говорит представитель правительства крысиной колонии.