– Уклад ваш – мировой жандарм! – выкрикнул в ответ бородач, вновь пытаясь подняться. – Что вот это у меня? А? Что?!

Он принялся с остервенением хлопать себя по плечу, и Тимур понял, что франц имеет в виду свой пози-чип.

– Почему он у меня там? Вы всех людей пометили, осквернили нас! Идентичности нас лишили, сделали роботами! Роботами-рабами! Где традиции наши? Культура где? Все, теперь все одинаковые, и блинные эти – куда ни приедь, везде они, плюнешь – в блинную попадешь!

Роман переглянулся с отцом-командиром и сказал, явно повторяя то, что где-то вычитал, хотя и стараясь, чтобы звучало не слишком книжно:

– А ты понимаешь, что с появлением абсолютных технологий вроде нанотехники или генинженерии всеобщая солидаризация стала необходимой? Неужто я должен объяснять это тебе, человеку, почти в два раза меня старше? Подобные технологии у национальных государств, постоянно готовящихся к вооруженным конфликтам, были бы смертельны, поэтому без объединения тут было не обойтись – от человечества просто ничего не осталось бы, если бы новые возможности появились у старых социальных образований. Культура, говоришь? Традиции? Ну да, ну да, это был главный довод антисолидаристов: что солидаризация убивает культурную самобытность и культурную идентичность. Однако не устраивать же нам из-за культуры гекатомбу человечества! Что на это скажешь, а?

Тут Тимур вновь нахмурился, заметив, что и Настька бровями шевельнула. Рома высокорусом очень упорно занимался, справедливо полагая, что именно церковный язык является тем путем, который ведет к карьерному росту, – и овладел им, наверное, лучше всех остальных послушников курса. Такие иногда словечки подпускает… вот что такое эта гекатомба?

Тим дал себе слово поглядеть в электронном словарике, как вернутся. А в разговор тем временем вступил франц: начал кричать что-то про неокоммунизм, который борется против верославного засилья. Наконец Паплюх перебил его, задвинув такую хитроумную мысль, что Тимур, опять сбитый с толку, чуть губами не стал шевелить, повторяя про себя.