Колюнчик оторопел от столь миролюбивой речи (выходит, специально рассчитывал на затяжной скандал?) и автоматическим жестом разблокировал турникет. Пассажир, предварительно подав ему фуражку, прошёл на нейтралку. Харитон сразу же подобрался, выпустил дубинку и утвердил руку на кобуре: на тот случай, если я опять попытаюсь рвануть следом, как месяц тому назад. И стоял так, в напряженно-свободной позе, пока турникет не был опять заблокирован.

А я не стал пытаться. Я законопослушно дождался щелчка блокировки, шагнул к барьеру, снова ставшему сплошным, и выложил на него свою папку с документами: декларациями, справками, поручительствами, рекомендациями и прочим, и прочим... Включая, разумеется, мой бессрочный билет на любой из рейсовых, а равно и нерейсовых кораблей, который влетел мне в копеечку.

- Следующий, - буркнул наконец Колюнчик, надевая фуражку и старательно не глядя на меня.

Я протянул ему паспорт и раскрыл папку.

- Багаж на барьер, пожалуйста, - буркнул Колюнчик.

- Багажа нет, Николай Иванович, - сказал я и приветливо улыбнулся ему в козырек. - Здравствуйте.

Он вздохнул и поднял на меня свои зеленые, с марсианской желтинкой, глаза. В глазах были тоска, и страх, и чувство долга, не записанного ни в каких регламентах.

2

- Вам не улететь отсюда, господин Щагин, - заявил он мне вечером осьмого дня, когда я разлил по стопкам какую-то там по счету фляжку "Марсианской Анисовой".

- Зови меня Андрей, - предложил я и поднял свою стопку.

- Вы никогда не улетите отсюда, Андрей... - повторил он, глядя на меня с тоской и страхом своими честными по молодости глазами.

- И давай, наконец, на "ты", - сказал я. - Сколько можно?

Мы выпили и троекратно, накрест, поцеловались. Добрую половину своей стопки я незаметно вылил в грибной салат.